Медсестра, поразившая мир героизмом, рассказала «Дню» свою историю
София Кочмар
Снимок известного французского фотографа Эрика Буве (Eric Bouvet) поразил весь мир своим трагизмом. Утром 20 февраля снайперы начали расстрел демонстрантов, защищавшихся лишь щитами да палками. Для майданцев самое важное было эвакуировать раненых и тела погибших. В этот момент женщина без каски с медицинской сумкой в руках склонилась над пострадавшим. Почти месяц общественность искала имя героини через социальные сети.
МАРИЯ МАТВИИВ
Следовательно, это Мария Матвиив. Уже 20 лет она работает диспетчером скорой помощи в городской больнице г. Буска (Львовская область). У Марии есть семья — 12-летний сын Дмытрик, муж Петро, мама Мирослава — и обычная работа — помогать другим. На Майдан первый раз приехала 30 ноября сразу после избиения студентов — всего была четыре раза, а пятый раз приехала уже 18 февраля.
— Как вы решились оставить дом?
— Я не боялась ехать, потому что у меня в тылу осталась мама, сестра. Когда ехала, то сказала родным, если, не дай Бог, что-то случится, поставьте моего ребенка на ноги. Я отдавала себе отчет в том, что могу домой не вернуться, уже когда лежала под сити-лайтом и разбитое стекло летело над головой.
Я могу плакать по любому поводу, но если нужно, то я — кремень. Мама просила — не едь! Хотя они знают, что если я убеждена в чем-то, то сделаю так, как считаю нужным. Если бы нужно было еще раз пойти — была бы там. Хотя ничего чрезвычайного мне не удалось сделать — люди все равно умирали. Из четырех людей, которым я помогала, выжил, наверное, лишь один. У остальных были раны не совместимые с жизнью.
— Ваш муж был с вами?
— В тот раз инициатором поездки была я, потому что муж хотел ехать на следующий день, а мне казалось, что до той поры Майдан разгонят полностью. Поэтому настояла ехать сразу. В Буске на площади собралось не так много желающих ехать. Мужчины сказали, что женщин не берут вообще. А я говорю: «Я не женщина — я медик!» А медик — это «бесполое существо». Меня не хотели брать с собой, но муж сказал: «Она со мной!», а они ему: «Раз с тобой, ладно. Бог с тобой — возьмем!» Следовательно, 18 февраля мы выехали из дома, приблизительно в 4.30 уже были там. Мне там страшно не было. Это была война, но я чувствовала там больший покой, чем перед телевизором. Потому что, сидя дома, плакала, переживала. Но когда приехала, то успокоилась. После Грушевского уже ничему не удивлялась.
С мужем мы были вместе до Октябрьского дворца, потом он вернулся за лекарствами. После первой атаки людям становилось плохо: у кого-то сердце, кому-то нужно было успокоительное. Поэтому Петро пошел за лекарствами, а я спустилась вниз по Институтской, потому что увидела, что люди там нуждаются в медицинской помощи. На одном из видео видно, как я лежу под сити-лайтом, а затем немного ползу вниз, в конце-концов легла ровненько так. Как раз тогда он мне звонит. «Где ты?», — спрашивает, а я ему: «Лежу в болоте!» Он тогда сразу сказал, что подойдет ближе ко мне, но я сказала: «Не нужно! Я сама вернусь к тебе!» Но сама понимаю, что это еще так скоро не будет. И тогда я побежала делать уколы потерпевшим.
— Вы считаете Небесную Сотню героями или жертвами?
— Для меня они — герои, потому что нужно иметь сильный дух, чтобы туда пойти. Были люди, которые приехали, но когда увидели, что стреляют, то развернулись и поездом уехали домой. На тот момент героизмом было просто быть на Майдане, потому что снайпер стрелял по всем. Единственное то, что на Институтской — это уже была настоящая охота на людей — отстрел. И это страшнее всего. Порой я спрашиваю себя, какая мама воспитала этих снайперов? Кто-то же их родил, воспитал. Это же не роботы стреляли, а человек убивал человека. Я не представляю, как они с этим сейчас живут.
Кстати, сумку, которую я привезла с Майдана, я смогла открыть аж через месяц. Я не замечала, но это показывает определенный стресс, который остался. Я не обращалась к психологу, но кое-кто действительно в очень тяжелом психологическом состоянии. Мой сосед приехал и три дня молча смотрел в одну точку.
— Не трудно ли возвращаться с войны к мирной жизни? Понимают ли вас окружающие люди?
— Когда приехала, то не очень хотелось рассказывать, что я видела. Тот, кто там не был, не сможет понять. Разве кое-кто из сотрудников ездил — возил продукты. Но немногие понимают, что такое Майдан. Сколько там прекрасных мужчин! Я никогда не видела столько патриотических, красивых и образованных мужчин в одном месте. Я всегда говорила девушкам, что если кто-то собирается замуж, то настоящие мужчины на Майдане. В настоящий момент очень сетуют на «Правый сектор», но я видела этих ребят — они стояли на баррикадах. Мы с сестрой общались с одним 22-летним парнем из Тернопольщины. «Ты же понимаешь, что ты можешь умереть, а у тебя дома мама. Она будет плакать!» Я никогда не забуду его ответа: «Я сделал свой выбор в жизни, а мама должна его уважать!» А еще, помню, на Грушевского я встретила парня, который сказал мне: «Я так люблю эту Украину, что готов умереть за нее!» Я не знаю, что с ними сейчас. Это радикально, но таких патриотов нельзя уничтожать. Сейчас их не любят, потому что они не хотят сложить оружие — значит, нужно договариваться.
— Прошло сорок дней — до сих пор никто не наказан...
— Боюсь, что это решится очень кулуарно. Нам не скажут, что случилось в действительности. С другой стороны, я верю, что эта страна изменяется. Возможно, не так быстро, как хотелось бы, но у нас все выйдет. Общественность должна следить за работой своих политиков. Я думаю, что если в Украине появится не десять процентов патриотов, а хотя бы сорок, то изменения обязательно будут. Эта критическая часть не будет давать взятки, требовать качественные услуги.
Я понимаю, что по ту сторону баррикад стояли тоже чьи-то дети. И в христианском смысле мы должны их простить. Но не забыть. Те, кто давал приказы, кто выслуживался перед руководством, должны понести жестокое наказание. Иначе будут страдать они или их дети. Но они гордятся собой, потому что думают, что герои. Им было страшно, особенно тогда, когда шли люди без оружия. Они убивают, а те не боятся и идут дальше.
Мне нравились некоторые политики, пока не пришла на Майдан. Но теперь мне кажется, что они все как только попадают в политику, то становятся, как кот в одном мультике: «Нас и здесь неплохо кормят!»
— Весь украинский Интернет пишет о вас, как об украинской героине. Все спрашивают, чем можно вам помочь?
— Мне ничего не нужно! Лишь бы я и мои родные были здоровыми. Знаешь, почему Майдан победил? Потому, что тогда мы впервые поняли, что деньги имеют тенденцию заканчиваться, а идея и дух — никогда.
— Каким вы видите будущее своего сына?
— Я бы не хотела влиять на его судьбу. Единственное, что я бы очень хотела, чтобы он вырос настоящим патриотом. Я не знаю, где во мне это взялось. Раньше я такой не была — даже в 2004 году в Киев не ездила. Теперь анализируя, припоминаю, что мой дед был страшным патриотом, хоть и был коммунистом. Он жил около Перемышля (теперь Польша. — ), и его переселили во время операции «Висла». Но он вспоминал, как он окончательно отвернулся от церкви, хотя и оставался религиозным. В то время он пошел на исповедь в украинскую церковь и честно сказал, что не любит польского ксендза. Украинский священник аж схватил его за шею от злобы: как он смеет не любить поляка, еще и священника? С тех пор мой дед стал настоящим националистом, хотя и в коммунистической манере: многое сделал для общественности. Я не знала, что во мне течет такая же кровь.
София КОЧМАР,Газета: №60, (2014)
...